Советский дипломатический корпус перед лицом войны

«Мы готовы обменять всех... при условии взаимности». Советский дипломатический корпус перед лицом войны. 1941 г. 

С первых дней Великой Отечественной войны. Народный комиссариат иностранных дел (НКИД), приступил к достижению основной задачи внешней политики Советского Союза – созданию антигитлеровской коалиции для совместного противостояния врагу и поиску возможностей для ее расширения. Ее реализация осуществлялась отечественными дипломатами – сотрудниками Центрального аппарата (ЦА) НКИД и его заграничных учреждений (миссий) в крайне сложных условиях.

В августе 1939 г. из-за неготовности европейских партнеров к реальному и равноправному сотрудничеству с СССР были сорваны трехсторонние переговоры военных миссий СССР, Великобритании и Франции о создании системы коллективной безопасности с целью предотвращения агрессии нацистской Германии в Европе. В результате противодействия западных держав, отношения между странами были заморожены.

Негативное влияние на международный престиж, деятельность НКИД, как и на всю систему центрального государственного аппарата, оказали репрессии 1930-х - 1940-х гг. 3 мая 1939 г. наркомат иностранных дел возглавил член Политбюро ЦК ВКП(б), Председатель Совнаркома В.М. Молотов, сменивший М.М. Литвинова. Это в определенной степени повысило роль НКИД в системе органов власти Советского Союза. Впервые после краткосрочного пребывания Л.Д. Троцкого на посту наркомата оказался представитель руководства коммунистической партии, более того, глава правительства.

В этот период наибольшее влияние на принятие решений по вопросам внешней политики оказывали первый заместитель В.М. Молотова (с 6 сентября 1940 г.) экс-прокурор СССР А.Я. Вышинский и бывший заместитель начальника Главного управления госбезопасности НКВД СССР В.Г. Деканозов. 3 мая 1939 г. он был переведен в НКИД, также на должность заместителя [1].

Новый нарком утвердил жесткую централизацию и строгую вертикаль дипломатической службы, продолжил, начатую ранее, масштабную «чистку» «негодных, сомнительных и враждебных элементов» как в ЦА Наркомата иностранных дел, так и в его загранучреждениях. В результате оказались «выбиты» наиболее квалифицированные и опытные кадры. Обезглавлены практически все управления и оперативные территориальные подразделение, в том числе на основных направлениях внешней политики СССР, курировавших отношения с Великобританией, Германией и США.

В 1937 г. расстрелян заведующий II Западным отделом (Британская империя с доминионами и протекторатами), известный экономист и дипломат Д.Г. Штерн. В 1938 г. заведующие III Западным отделом (Италия, Югославия, Албания) Ф.С.Вейнберг и Правовым отделом А.В. Сабанин – «Советский Красс», как называл его Г.В.Чичерин. Профессор факультета советского права МГУ, владевший почти всеми европейскими языками, он обладал, по мнению, первого наркома иностранных дел, исключительными практическими знаниями административно-юридических международных отношений и вопросов [2]. Всего к лету 1941 г. были расстреляны 30 заведующих отделами НКИД [3].

По различным оценкам, от репрессий 1936-1940 гг. пострадало около 2-2,5 тысячи сотрудников ЦА и загранучреждений. Расстреляны семь заместителей наркома, 48 полпредов и постпредов, 28 глав консульских представительств СССР по всему миру [4, с. 499-500]. Большие потери понесли посольства в Китае, Монголии, Финляндии, Латвии, Литве, Польше, Чехословакии и др. Имена 140 жертв репрессий из числа руководства НКИД и загранучреждений увековечены на памятной доске в здании МИД, а также в Книге памяти работников советской дипломатической службы.

На фоне происходящих событий, в 1938 г. решение не возвращаться на Родину принял бывший командующий Балтийским флотом, кавалер двух орденов Красного знамени, возглавлявший советские дипломатические представительства в Афганистане, Эстонии и Дании, полпред СССР в Болгарии Ф.Ф. Раскольников. В своем знаменитом открытом письме И.В. Сталину он подверг жесткой критике «безумную вакханалию» террора: «Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый культурный и опытный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел» [5, с. 313-320]. Невозвращенцами стали и временные поверенные в делах СССР в Греции А.Г. Бармин и в Румынии Ф.Х. Бутенко.

Накануне войны в НКИД наступил кадровый коллапс. Об этом еще 3 января 1939 г. М.М. Литвинов докладывал в адресованной И.В. Сталину записке: «До сих пор вакантны места полпредов в 9 столицах, а именно: в Вашингтоне, Токио, Варшаве, Бухаресте, Барселоне, Ковно, Копенгагене, Будапеште и Софии. Если не вернется в Тегеран, находящийся сейчас в СССР т. Черных, то получится 10-я вакансия. В некоторых из перечисленных столиц не имеется полпредов уже свыше года. Оставление на продолжительные сроки поверенных в делах во главе посольств и миссий приобретает политическое значение и истолковывается как результат неудовлетворительных дипломатических отношений.

Благодаря отсутствию полпреда в Бухаресте мы не имеем решительно никакой информации о том, что происходит в Румынии. С Японией нам приходится вести все переговоры через японского посла, ибо наш поверенный в делах доступа к министру иностранных дел почти не имеет… Не лучше обстоит дело с советниками и секретарями полпредств. Имеется свободных вакансий: советников – 9, секретарей – 22, консулов и вице-консулов – 30 и других политических работников полпредств (заведующих отделами печати, атташе и секретарей консульств) – 46.

Некоторых полпредов мы не можем вызывать в Москву во исполнение решения ЦК, ввиду отсутствия у них работников (в Афинах у полпреда нет ни одного человека) или таких, которым можно было бы поручить хотя бы временное заведование полпредством. Я уже не говорю о свободных вакансиях ответственных работников в центральном аппарате НКИД. Достаточно сказать, что из 8 отделов только 1 имеет утвержденного заведующего, а во главе остальных 7 находятся врио заведующих.

Нет в НКИД, и в особенности в полпредствах, необходимого технического персонала. Со вчерашнего дня пришлось приостановить курьерскую службу, так как 12 курьерам не разрешают выезд за границу до рассмотрения их личных дел. Такое положение создалось не только вследствие изъятия некоторого количества сотрудников НКИД органами НКВД. Дело в том, что, как правило, почти все приезжающие в Союз в отпуск или по нашему вызову заграничные работники не получают разрешения на обратный выезд. Не получают разрешения на выезд за границу также большинство работников центрального аппарата НКИД. Немалое количество работников исключено парткомом из партии в порядке бдительности. Другие устраняются от секретной работы («рассекречиваются»), а следовательно, теряют для НКИД всякую ценность по распоряжению 7-го Отдела НКВД.

Подготовленная нами на курсах за последние годы смена также не получает возможности работать за границей. Новых подходящих работников мы за последнее время от ЦК не получаем. Набранные на курсы новые работники смогут стать на работу по окончании курсов лишь через полтора-два года… Можно было бы свернуть полпредскую сеть. Но это даст не очень большую экономию, ибо придется иметь во всех столицах, по крайней мере, консульства. Да и политически вряд ли это удобно, ибо усилились бы толки о нашей самоизоляции и т.п.» [6].

Из-за репрессий катастрофическое положение сложилось и в советской внешней разведке. В 1936 г. расстрелян один из основателей разведки и контрразведки А.Х. Артузов, в 1938 г. его приемник на должности начальника Иностранного отдела ГУГБ НКВД СССР умер в своем кабинете, по официальной версии, от сердечного приступа, следующие два репрессированы в 1938-1939 гг. К этому времени были уничтожены практически все нелегальные резидентуры. В  «легальных» остались один-два сотрудника, как правило, молодых и неопытных. Потери кадрового состава были настолько велики, что в 1938 г. по линии внешней разведки руководству страны 127 дней подряд не поступало никакой информации [7, с. 18].

В 1939 г. внешнюю разведку возглавил П.М. Фитин. В отчете НКГБ о работе за 1939-1941 гг. он писал: «К началу 1939 г. в результате разоблачения вражеского руководства в то время Иностранного раздела почти все резиденты за кордоном были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем было арестовано, а остальная часть подлежала проверке. Ни о какой разведывательной работе за кордоном при этом положении не могло быть и речи» [8, с. 18]. Деятельность советской дипломатии как в ЦА, так и во многих странах, на некоторое время, оказалась фактически парализована. Кадровые бреши, пробитые в коллективе наркомата стали заполняться за счет партийно-комсомольского актива передовых отраслей промышленности («молотовский призыв») [9, с. 28].

Невзирая на сложности времени, НКИД под руководством В.М. Молотова из сравнительно небольшого учреждения, костяк которого составляли яркие и талантливые личности, зачастую знакомые друг с другом с дореволюционных времен, превратился в большой государственный механизм. Функции играли в нем бóльшую роль, чем исполнители, однако высокая организация работы смогла частично компенсировать тяжелейшие потери личного состава наркомата иностранных дел в результате репрессий 1930-х – 1940-х гг. [10, с. 149].

С началом войны в 1941 г. перед советскими дипломатами были поставлены стратегические задачи на конкретных внешнеполитических направлениях. В первую очередь, оказание реальной помощи в получении необходимого вооружения и стратегического сырья для нужд Красной армии, обеспечение благоприятных международных условий для решительного отпора странам фашистской «оси», поиск союзников, налаживание с США и Великобританией эффективного военного, экономического и политического сотрудничества, противодействие расширению фашистской коалиции за счет Швеции и Турции, выведение из войны государств-сателлитов  гитлеровской Германии, работа со странами Востока с целью исключения войны на два фронта, оформление итогов и обустройство послевоенного мира с учетом интересов Советского Союза [11]. Все эти важные вопросы изобиловали серьезными проблемами, которые требовали пристального внимания, изучения, разработки тех или иных решений, дипломатической тактики. Ситуация усугублялась тем, что в НКИД делать стало, практически, некому.

Начальник IV Европейского отдела, в чье ведение входили Болгария, Югославия, Греция, Польша и Чехословакия, опытный дипломат-востоковед Н.В.Новиков в мемуарах писал, что известие о начале войны «было ошеломляющее, несмотря на то, что психологически, казалось, все давно были к нему подготовлены. Мы ждали его изо дня в день, и в то же время страстно желали услышать как можно позже – не в этот день, не в этом месяце и не в этом году… Как это ни странно, в сознании отразилось, что положен предел тревожной неопределенности, что настало время помериться силами с наглым, все время угрожающим врагом. Чтобы правильно понять это сложное ощущение, надо вспомнить, что все советские люди жили тогда с твердым убеждением в непобедимости Красной армии, в уверенности, что война будет кратковременной и происходить будет на территории противника, что, следовательно, неизбежные военные невзгоды вскоре будут ликвидированы если не навсегда, то, во всяком случае, надолго» [12, с. 85].

После выступления И.В. Сталина по радио 3 июля 1941 г. о создании многотысячного народного ополчения для поддержки Красной армии практически все сотрудники наркомата записались в его ряды. Свыше 250 сотрудников влились в строй 6-й Московской стрелковой дивизии народного ополчения. Многие из них сложили головы в битве под Москвой. В кровопролитных боях на Смоленщине погибли 72 сотрудника НКИД [13, с. 25]. Их имена также увековечены на мемориальной доске в здании Министерства иностранных дел Российской Федерации на Смоленской площади.

Всего в годы войны более 360 сотрудников НКИД встали на защиту Отечества с оружием в руках. В память о них установлен барельеф на бывшем здании на Кузнецком мосту, в котором тогда располагался  НКИД СССР, а также на обелиске ополченцам-нкидовцам в селе Озерище Дорогобужского района Смоленской области по месту нахождения штаба 6-й дивизии народного ополчения.

В ополчение вступил практически весь выпуск 1941 г., многие преподаватели  Высшей дипломатической школы (совр. Дипломатическая академия МИД России). По воспоминаниям того же Н.В. Новикова записались всем отделом – 8 дипломатов. «Список ополченцев … был передан руководству наркомата, которое рассмотрело его одновременно с аналогичными списками из всех других звеньев аппарата и утвердило с одним изъятием… Из всех мужчин в отделе остался один я. Признаюсь, что, узнав о сделанном для меня исключении, почувствовал себя чуть ли не… дезертиром» [14, с. 88].

Аналогичная ситуация была в и в других отделах, где кроме начальника осталось по одному-два сотрудника. «Разрывался на части, хронически недосыпал и недоедал и тем не менее все равно не успевал справляться со всеми теми делами, которые обычно выпадали на долю семерых сотрудников отдела, ушедших в ополчение. Выполнял лишь самую срочную работу, не терпящую отлагательства. Помощь канцелярских сотрудниц отдела [секретаря, стенографистки и машинистки – Н.В.] во многих случаях я, к сожалению, использовать не мог. Только в конце июля и в августе дипломатический состав отдела стал пополняться главным образом сотрудниками НКИД, возвратившимися из-за границы» [15, с. 88].

Возвращение советских граждан на Родину, в том числе сотрудников загранучреждений НКИД, находившихся к началу войны на территории Германии и ее союзников, стало одной из первостепенных задач для советской дипломатии. В то время еще не было закреплено никаких международных норм по обеспечению дипломатического иммунитета аккредитованных агентов иностранных государств в стране пребывания. Венская конвенция о дипломатических сношениях, правовом и политическом статусе дипломатов была принята только в 1961 г. По существовавшей традиции международной практики с объявлением войны граждане страны противника считались военнопленными и другой стороне не выдавались.

В предвоенные месяцы служба и повседневная жизнь советских  и германских дипломатов проходила в мрачной и гнетущей атмосфере. Советское руководство не имело иллюзий в отношении устремлений гитлеровской Германии. Однако был допущен, как считают исследователи, необоснованный, просчет в оценке сроков вероятного нападения на СССР, учитывая большое количество предостережений, поступавших в Москву в том числе по линии Наркомата иностранных дел [16, с. 85]. Краеугольным в выборе тактических решений Кремля являлось стремление исключить возможность провокаций германского нападения на СССР с целью представить это как превентивную меру. Предполагалось, что Берлин, как минимум должен сначала предъявить претензии, денонсировать действующие договоры и только затем, в случае отказа СССР от их обсуждения, Гитлер мог объявить войну. Не исключено, что И.В. Сталин надеялся использовать все возможные поводы для переговоров, что позволило бы если не предотвратить, то хотя бы оттянуть войну, выиграть время и полностью подготовиться к отражению фашистской агрессии. Мир висел на волоске, однако И.В. Сталин делал все, чтобы не упустить шанс на его сохранение. К сожалению, это промедление было на руку Берлину.

На следующий день после объявления войны статс-секретарь Министерства иностранных дел Германии (1938-1943) Э. фон Вайцзеккер записал в своем дневнике: «Столь осторожные русские дали возможность застигнуть их врасплох в политическом и военном отношении… Очевидно, Москва рассчитывала на нормальную дипломатическую процедуру – «жалоба, реплика, ультиматум, война» и ни разу не вспомнила об образе действий против Югославии, который является совершенно новой вехой в политике» [17, с. 126]. Барон имел ввиду  внезапное нападение. Как справедливо отмечает отечественный историк О.В. Вишлёв, в Москве «столкнулись два потока информации: один – что Германия вот-вот начнет войну против СССР, и другой – что войны может и не быть, Берлин готовит себе лишь «позицию силы» к предстоящим советско-германским переговорам. В Кремле не игнорировали ни ту, ни другую информацию, однако, принимая меры для подготовки к войне, держали курс на то, чтобы урегулировать отношения с Германией мирным путем»[18,c.75]. 

10 ноября 1941 г. начальник Разведывательного управления СССР Фитин в спецсообщении в ГКО привел содержание конфиденциального доклада английского посла в СССР Криппса от 27 сентября с.г. на имя Идена, полученного Разведуправлением НКВД СССР из Лондона агентурным путем. «По-моему мнению, советские руководители после отставки господина Литвинова, отказавшегося от политики интернационализма, никогда не рассматривали пакт, как что-то большее, чем временное средство. Я убежден, что они постоянно считались с эвентуальной возможностью войны, по меньшей мере как с серьезной вероятностью, если не с неизбежностью. Это подтверждается всеми их действиями за время между подписанием пакта и фактическим началом советско-германской войны. В этот период они не только делали все, что могли для укрепления своих границ, но и приступили к проведению программы вооружения, совместимой только с подготовкой к войне»[1]. 

В конце января–начале февраля 1941 г., параллельно с развертыванием вермахта в соответствии с планом «Барбаросса», по указанию Гитлера, разрабатывалась операция по дезинформационному прикрытию подготовки к нападению на СССР. Цель ее заключалась в том, чтобы создать атмосферу, позволявшую лишь строить догадки относительно следующего хода Германии. В шифрограммах из Берлина полпред СССР неоднократно докладывал в Москву, что с 20 февраля 1941 г. за советскими дипломатами установлена открытая полицейская слежка. «Слежка не снята и сейчас, – писал В.Г. Деканозов 4 апреля 1941 г., – только иногда на 2-3 дня прерывается, затем продолжается в той же форме и таким же нахальным методом. Что касается слухов и всякого рода сведений о предстоящем столкновении СССР с Германией, о готовящемся германском нападении на СССР, то эти слухи и сведения сейчас идут к нам ежедневно по разным каналам. В настоящее время в Германии, и особенно здесь в Берлине, немцы ведут по отношению к нам настоящую, как они говорят в подобных случаях, «войну нервов», внедряя во все слои населения слухи о неизбежной войне с СССР» [19].

В то же время активизировался вывоз немецких граждан, в том числе дипломатов из Советского Союза и сопредельных с ним территорий. 

В конце марта было издано распоряжение эвакуировать семьи работников из Польши в Германию.  В частности, по поступающим в НКГБ СССР агентурным данным из Польши, получившим подтверждение, установлено, что по распоряжению немецких властей, заканчивается эвакуация семей работников государственных учреждений из Варшавского генерал-губернаторства на территорию собственно Германии. В частности, эвакуация из района Варшавы должна быть закончена к 7 апреля. Познань и города Силезии объявлены зонами военной опасности первой очереди.[2] 

Так, 2 апреля 1941 г. в телефонном разговоре с заведующим Центрально-Европейским отделом НКИД СССР В.Н. Павловым начальник политического отдела, поверенный в делах Германии в СССР В. фон Типпельскирх поднял вопрос о выезде немецкого консульского представительства из Таллинна. 8 апреля 1941 г. начальник паспортного отдела – секретарь паспортного отдела посольства Германии Х.Греппер (Гроппер) обратился к заместителю заведующего Центрально-европейским отделом НКИД СССР Е.С. Гармашу с аналогичной задачей. Требовалась организация транзита членов дипломатической миссии Германии из Японии через СССР [20].

Как вспоминал советник по экономическим вопросам Посольства Германии в СССР (1940-1941) Г. Кегель (агент «Курт» Разведуправления Генштаба РККА): «В конце мая и в июне 1941 года в германском посольстве в Москве царила гнетущая атмосфера. Большинство сотрудников знало, что вот-вот начнется война. Почти все представители германской экономики и торговли уехали. Были эвакуированы большая часть секретных документов и многие сотрудники посольства, а также семьи дипломатов. Работавших на важных стройках специалистов, среди которых были и специалисты по сборке оборудования на поставленном Германией крейсере, в первую очередь лучших из них, срочными телеграммами «временно» отозвали в Германию. Уехав, они больше так и не появились ни в Москве, ни в Ленинграде. Прекратились требования МИД и отраслевых министерств направлять им отчеты об осуществлении тех или иных деловых договоренностей в области германо-советских отношений. Запросы советских партнеров относительно договорных поставок из Германии, судя по всему, оставались в Берлине без ответа – ведь скоро начнется война. Руководящие сотрудники посольства бездельничали. Фашистское правительство в Берлине утратило интерес к своему послу в Москве и к его бумагам. Сотрудники посольства слонялись по кабинетам, пытаясь как-то отвлечься от раздумий над причинами этого небывалого затишья. Строго ограниченный ранее обеденный перерыв длился теперь по нескольку часов и заполнялся бесконечной болтовней. Ожидание неизбежной катастрофы изматывало нервы»[21].

Весной 1941 г. иностранные посольства в Москве также приступили к эвакуации своих сотрудников и членов их семей. 13 июня Британское посольство в СССР самолетами эвакуировало женщин и детей в Тегеран и Стокгольм. 14 июня МИД Италии согласился с предложением итальянского посла в Москве А. Россо о целесообразности отправить на родину жен и детей сотрудников. [22]. В то же время Посольство СССР, торгпредство и другие представительства советских учреждений в Германии продолжали работать в обычном режиме. Жен и детей не эвакуировали, в отпуск выезжать не разрешалось.

В субботу 21 июня 1941 г. из Москвы последовало несколько телефонных звонков с требованием немедленно прояснить состояние советско-германских отношений с МИД Германии. Речь шла о заявлении, в котором от германского правительства требовались объяснения в связи с концентрацией германских войск вдоль границ Советского Союза. Однако попытки советских дипломатов добиться встречи с И. фон Риббентропом оказались тщетными. Первый секретарь советского посольства в Германии (1940-1941), переводчик В.М. Бережков вспоминал, что он звонил на Вильгельмштрассе каждые полчаса до девяти вечера. Секретарь неизменно отвечал, что «рейхсминистр на важном совещании у Гитлера».

Внезапно в 3 часа ночи (в 5 ч. утра по московскому времени) в воскресенье 22 июня по телефону сообщили, что рейхсминистр Иоахим фон Риббентроп незамедлительно ждет советских представителей в своем кабинете в Министерстве иностранных дел. «В голове мелькнула тревожная мысль – писал В.М. Бережков, – неужели это война?» [23, с. 56].

Это была война! К моменту возвращения посла В.Г. Деканозова и переводчика с Вильгельмштрассе здание советского посольства было оцеплено. Вместо одного полицейского, обычно стоявшего у ворот, вдоль тротуара выстроилась целая цепочка солдат в эсэсовской форме. Связь с внешним миром оказалась прервана – ни один телефон не работал. «В 6 часов утра по московскому времени мы включили приемник, ожидая, что скажет Москва. Но все наши станции передали сперва урок гимнастики, затем пионерскую зорьку, и, наконец, последние известия, начинавшиеся, как обычно, вестями с полей и сообщениями о достижениях передовиков труда» [24, с. 59]. Было решено направить в Москву шифрованную депешу о разговоре с Риббентропом из города. Однако машина с дипломатическим номером вице-консула Г.И. Фомина была арестована через 15 минут, после того как выехала из ворот советской миссии. Дипломату удалось вернуться в здание пешком только благодаря тому, что при нем была дипломатическая карточка (совр. дипломатический паспорт). Вновь предпринятая попытка отправить шифрограмму через главный берлинский почтамт была успешной, хотя и похожа на приключенческий фильм. Позднее стало известно, что она так и не была доставлена по назначению...

Еще ночью, началось уничтожение секретной документации и шифров.  Консульские работники занялись уточнением списков советских граждан, находившихся как в самой Германии, так и на территориях, оккупированных гитлеровцами. В тот же день из протокольного отдела МИД Германии по телефону сообщили, что впредь до решения вопроса о том, какая страна возьмет на себя защиту интересов Советского Союза, посольство должно выделить должностное лицо для связи с Вильгельмштрассе. Уполномоченным стал В.М. Бережков. Он мог выезжать в сопровождении начальника охраны посольства – гауптштурмфюрера СС Хейнемана. только для переговоров в министерство иностранных дел, каждый раз договариваясь об этом заранее. Всем остальным выход за пределы территории посольства, в том числе за продуктами и медикаментами, был категорически запрещен. Телефонная связь была односторонней. Все советские граждане объявлялись интернированными.  

В первой половине дня 22 июня в посольство смогли добраться только дипломаты, жившие на частных квартирах и некоторые сотрудники торгпредства, имевшие дипломатические паспорта. «Двор посольства походил на цыганский табор. – Вспоминал В.М. Бережков. – С узлами и чемоданами сюда съехались работники посольства с семьями. Вокруг было много детей самого различного возраста – от грудных до школьников. В жилом корпусе места всем не хватило. Многие разместились в служебных кабинетах. Но это была лишь небольшая часть всей советской колонии, о которой мы должны были позаботиться. По уточненным спискам оказалось, что вместе с членами семей в Германии и на оккупированных территориях находится свыше полутора тысяч советских граждан» [25, с. 65]. Кроме сотрудников посольства, там находились аппараты военного и военно-морского атташе, торгпредства, корреспондентского пункта ТАСС, консульства в Вене, Праге, Париже, а также на территории самой Германии (Гамбург, Кенигсберг и др.).

Невзирая на принятую в международной практике экстерриториальность торгпредств, советское представительство было захвачено гестапо утром 22 июня. Забаррикадировавшийся на верхнем этаже шифровальщик Н.П. Логачев (В.М. Бережков называет его Лагутин) успел сжечь часть секретных документов. Однако предназначенная для этого печка, не могла справиться с большим объемом, пришлось развести костер на железном листе прямо на полу. Когда штурмовики взломали дверь и ворвались в помещение, они увидели лишь груду пепла. Задохнувшегося в дыму без сознания шифровальщика жестоко избили и уволокли в застенок. Только через несколько дней, по настоянию посольства, он был возвращен